С. П. Жихарев. Записки современника (комплект из 2 книг) С. П. Жихарев

У нас вы можете скачать книгу С. П. Жихарев. Записки современника (комплект из 2 книг) С. П. Жихарев в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Жизнь не по правилам Дневники одной питерской семьи. Дневник незабытой эпохи, найденный на садовой скамейке. Как я украл миллион. Фронтовой дневник командира штурмового авиакорпуса. Жизнь Маркуса Вольфа, рассказанная им самим - в письмах и записках семье, друзьям, соратникам.

Монах Меркурий Попов Храните память обо мне Двадцатый век Анны Капицы. Клуб, которого не было. Князь Адам Чарторижский Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова Записки комплект из 2 книг.

Дипломатические донесения, письма, записки, отчеты Альбини, который, насмеявшись вдоволь моей проказе, велел мне пить зельцерскую воду: У нас не слыхано и не видано такой театральной пьесы, какою завтра Озеров будет потчевать публику. Роль Димитрия превосходна от первого до последнего стиха. Какое чувство и какие выражения! В ролях Ксении, князя Белозерского и Тверского есть места восхитительные, а поэтический рассказ боярина о битве с татарами Мамая и единоборстве Пересвета с Темиром и Димитрия с Челубеем превосходит все, что только есть замечательного в этом роде, и рассказ Терамена не может идти ни в какое с ним сравнение.

Оттого ли, что стихи в трагедии мастерски приноровлены к настоящим политическим обстоятельствам, или мы все вообще теперь еще глубже проникнуты чувством любви к государю и отечеству, только действие, производимое трагедиею на душу, невообразимо.

Стоя у кулисы, к которой прислонил меня, как чучелу, пузатик Кобяков, я плакал как ребенок, да и не я один: Это была последняя репетиция трагедии; завтра утром будет только одно небольшое повторение ролей, чтоб актеры имели время успокоиться и приготовиться к настоящему представлению. Я был бы теперь в совершенном отчаянии, если б по милости пьянственного моего окаянства, чуть не уложившего меня в постель, не попал сегодня на эту репетицию и лишился такого благоприятного случая покороче познакомиться с новой трагедией и сойтись с некоторыми актерами, и особенно с Яковлевым, который как-то пришелся мне по душе.

Он, говорят, иногда куликает, да что до того за дело? Можно умеренно и куликнуть с человеком, который умеет так сильно чувствовать красоты нашей поэзии и мастерски передавать их. Хотелось мне, чтоб Иван Афанасьевич представил меня князю Шаховскому и Озерову, но старик сказал: И в самом деле, князь Шаховской, очень толстый и неуклюжий человек, по-видимому лет тридцати пяти, плешивый, с огромным носом и пискливым голоском, бегал и суетился на сцене: Зато Яковлев — совершенный его антипод: Потом, как бы подумав немного, спросил: И вот мой Яковлев пошел, задумавшись, опять расхаживать по сцене.

Ему не более тридцати пяти лет; он очень статен, лицо выразительное, физиономия задумчивая, го-. Да иначе и быть не может — без теплой души, без нежного сердца нельзя произнести так превосходно и с таким глубоким чувством: Кажется, Яковлев вовсе не занимается своим туалетом. Волосы всклочены, галстук завязан кой-как, черный сюртук как будто шит не по его мерке: Она была окутана в белую турецкую шаль, на шее жемчуга, и на пальцах брильянтовых колец и перстней больше, чем на иной нашей московской купчихе в праздничный день.

Думая, что с ней так же можно поболтать, как и с милыми моими немецкими чечетками, я было подбежал к ней с комплиментами насчет игры ее в роли Антигоны — куда тебе! Шушерин, сверх того что талант превосходный, должен быть еще и очень умный человек, но едва ли имеет доброе сердце. При всякой ошибке кого из актеров он не упускал случая подмигивать кому-нибудь глазами, кивать годовою и саркастически улыбаться.

Роль свою читал он йрекрасно, но тихо, жалуясь на слабость здоровья. Когда приходила очередь Щеникову читать свою роль князя Тверского, автор, сидевший на сцене у директорской ложи, показывал явные знаки нетерпения и неудовольствия, а князь Шаховской морщил лицо и один раз, оборотясь к Озерову, довольно громко сказал: Говорят, что Озеров чрезвычайно самолюбив; верю: Впрочем, кажется, надобно отличать самолюбие от хвастовства; напр.

Признаюсь, я не очень постигаю и того, почему всякий ремесленник, от простого столяра до механика, может, не страшась порицания за свое тщеславие, безнаказанно выхвалять доброту и пользу своих изобретений и произведений, а литераторы, живописцы, ваятели, прославившиеся какими-нибудь произведениями словесности или художества, лишены этого права и если бы захотели похвалить свои творения, то подверглись бы осмеянию. Это вопрос, который бы следовало разрешить академии.

В настоящем положении нашей литературы, когда никакие сочинения, как бы они превосходны ни были, не приносят авторам никакой вещественной пользы, можно и должно, мне кажется, извинять их бескорыстное самолюбие. Вчера по возвращении из спектакля я так был взволнован, что не в силах был приняться за перо, да, признаться, и теперь еще опомниться не могу от тех ощущений, которые вынес с собою из театра.

Боже мой, боже мой,. Какое действие производил этот человек на публику — это непостижимо и невероятно! Я сидел в креслах и не могу отдать отчета в том, что со мною происходило.

Я чувствовал стеснение в груди, меня душили спазмы, била лихорадка, бросало то в озноб, то в жар, то я плакал навзрыд, то аплодировал из всей мочи, то барабанил ногами по полу — словом, безумствовал, как безумствовала, впрочем, и вся публика, до такой степени многочисленная, что буквально некуда было уронить яблока.

В ложах сидело человек по десяти, а партер был набит битком с трех часов пополудни; были любопытные, которые, не успев добыть билетов, платили по 10 р. В половине шестого часа я пришел в театр и занял свое место в пятом ряду кресел. Только некоторые нумера в первых рядах и несколько лож в бельэтаже не были еще заняты, а впрочем, все места были уже наполнены. Нетерпение партера ознаменовывалось аплодисментами и стучаньем палками; оно возрастало с минуты на минуту — и не мудрено: Но вот прибыл и он, нетерпеливо ожидаемый Александр Львович, в голубой ленте по камзолу, окинул взглядом театр, кивнул головою дирижеру, оркестр заиграл симфонию, и все приутихли, как бы в ожидании какого-нибудь необыкновенного, таинственного происшествия.

Наконец с последним аккордом музыки занавес взвился, и представление началось. Яковлев открыл сцену; с первого произнесенного им стиха: Этот шум продолжался минут пять и утих ненадолго.

Едва Димитрий в ответ князю Белозерскому, склонявшему его на мир с Мамаем, произнес: Но надобно было слышать, как Яковлев произнес этот стих! Этим одним стихом он умел выразить весь характер представляемого им героя, всю его душу и, может быть, свою собственную.

Сознание собственного достоинства, благородное негодование, решимость — все эти чувства, как в зеркале, отразились на прекрасном лице его. Словом, если бы Яковлев не имел и никакой репутации, то, прослушав, как произнес он один этот стих, нельзя было бы не признать в нем великого мастера своего дела.

Я не могу запомнить всех прекрасных стихов в сцене Димитрия с послом Мамаевым, однако ж благодаря таланту Яковлева некоторые как бы насильно врезались в память, как, например: Скажи, что я горжусь Мамаевой враждой: Кто чести, правде враг, тот враг, конечно, мой!

Все эти стихи, равно как и множество других в продолжение всей трагедии, выражаемы были превосходно и производили в публике восторг неописанный, но в последней сцене трагедии, когда после победы над татарами Димитрий, израненный и поддерживаемый собравшимися вокруг него князьями, становится на колени и произносит молитву: Но первый сердца долг к тебе, царю царей! Все царства держатся десницею твоей: Языки, ведайте — велик российский Бог!

Яковлев превзошел сам себя. Какое чувство и какая истина в выражении! Конечно, ситуация персонажа сама по себе возбуждает интерес, стихи бесподобные, но играй роль Димитрия не Яковлев, а другой актер, я уверен, эти стихи не могли бы никогда так сильно подействовать на публику; зато и она сочувствовала великому актеру и поняла его: Тотчас начались вызовы автора, которого представил публике Александр Львович из своей ложи; потом вызван был и Яковлев — неоспоримо главный виновник успеха трагедии.

О Шушерине в роли князя Белозерского сказать нечего. Эта роль незначительна, и ему не было случаев развить своих дарований. Но Семенова была прелестна, особенно в последней сцене, когда Ксения узнает, что Димитрий жив; она с таким чувством и с такою естественностью проговорила: Может быть, и сам я не прав, забыв пословицу: Сожалею, что, не имея перед глазами трагедии, которая еще не напечатана и появится в печати только на сих днях, я не в состоянии обстоятельно обозначить те места, в которых главные действующие лица были особенно хороши; могу сказать только, что старик Сахаров превосходно прочитал поэтический рассказ боярина и мастерски передал описание единоборства Пересвета с Темиром: Сахаров, говорят, в свое время играл первые роли и почитался очень талантливым актером.

Не знаю, до какой степени это справедливо, но должен сказать, что и теперь он чтец превосходный. Я слышал, что здесь не очень довольны московским директором театра П.

Приклонским и опять заговорили о назначении В. В прошедшем году полагали, что он непременно определен будет; да и чего бы лучше? Человек богатый, гостеприимный, живет барином, на открытую ногу, страстный охотник до музыки, имеет собственный оркестр, любитель театра и всяких общественных увеселений. Таких людей со свечой поискать; нет сомнения, что назначение Всеволожского оживило бы театр и ободрило бы актеров. При всякой встрече с кем-нибудь из знакомых можешь быть уверен, что встретишь и вопрос: Озеров Озеровым — но мне кажется, что Яковлев в событии представления играет первую роль.

Пожалуй, скажут, что это несправедливо, а я так думаю напротив: Предание лет на пятьдесят, да и то предание сбивчивое и неверное, потому что если он и живой подвергается оценке произвольной, то о мертвом как толковать ни станут, поверки не будет, а между тем охотников глодать кости мертвых — многое множество; следовательно, пусть актер и наслаждается при жизни преимущественно пред автором своими успехами.

Когда сегодня за обедом в павильоне я рассказывал о произведенном на меня впечатлении трагедиею и Яковлевым, хозяин и хозяйка захохотали: Я смолчал, но у меня как будто оборвалось сердце.

Граф Монфокон принял мою сторону, и так как, видно, судь-. Я был в отчаянии, что мнение мое сделалось яблоком раздора, но вместе был и доволен, что нашел за себя такого неустрашимого воителя, какой был старый граф, который перекричал всех и одержал полную победу. Патер Локман как-то однажды объявил мне, что все эти споры за обедом предпринимаются единственно для сварения желудка: Между тем, кстати, о трагедии и трагических актерах: Монфокон, которого иногда величают monsieur de Lyon потому что настоящий его титул Monfaucon, comte de Lyon , за чашкою кофе рассказал нам несколько анекдотов о Лариве, из которых один довольно занимателен.

Ларив, играя в Марселе какую-то роль, в которой находилось очень поэтическое описание Апеннинских гор, так мастерски умел изобразить все ужасы диких пустынь, страшных пещер, глубоких пропастей, непроходимость и мрак лесов с их свирепыми обитателями, медведями и волками, что поразил зрителей.

После представления один богатый негоциант прислал ему дюжину старого апеннинского вина при записке, что в уважение столь превосходного произведения Апеннин он помирится со страною, столь ужасно им изображаемою. Ларив нашел вино по своему вкусу — и что же? С тех пор он никогда не мог повторить повествование об Апеннинах с прежним увлечением и произвести прежнее впечатление на публику.

Он признавался, что воспоминание о проклятом вине с первого стиха знаменитого повествования невольно поражало его воображение и отнимало у него всю энергию до такой степени, что он вынужден был передать роль другому актеру. В Коллегии толкуют, что у нас будет новый министр иностранных дел. Не знаю, каков он будет, если будет, но знаю, что об увольнении настоящего едва ли кто тужить.

Кажется, между ним и его сослуживцами существует взаимное равнодушие. Политики высчитывали, что учреждение милиции доставит государству с тридцати одной губернии охранного войска, а о пожертвованиях, которые так охотно предлагаются всеми состояниями народа, нечего и говорить: Между тем на сих днях учрежден особый комитет для рассмотрения дел, касающихся до нарушения общественного спокойствия. Пора обуздать болтовню людей неблагонамеренных; может быть, иные врут и по глупости, находясь под влиянием французов, но и глупца унять должно, когда он вреден, а сверх того, не надобно забывать, что нет глупца, который бы не имел своих подражателей: Председателем назначен князь Петр Васильевич Лопухин, а постоянными членами — сенаторы Макаров и Новосильцев; в случае же нужды будут присутствовать в нем санкт-петербургский главнокомандующий С.

Вязмитинов и министр внутренних дел граф Кочубей. Сказывали, что все французские актеры и другие лица, подданные Франции и государств, от ней зависящих, принадлежащие к ведомству театральной дирекции, с величайшею готовностью присягнули в том, что они, на основании указа го минувшего ноября, во все время настоящей войны никаких сношений ни с кем во Франции и подвластных ей областях ни под каким предлогом иметь не будут и что в противном случае предают себя безусловно всякому взысканию, какому наше правительство подвергнуть их заблагорассудит.

Сверх того, они будто бы предлагали даже и принять подданство, но Александр Львович объявил им, что государь не требует от них этого пожертвования. А каково содержание, определяемое французским пленным! Генералам назначается в сутки по 3 руб.

Да это такая милость, какой, верно, они не ожидали, и неудивительно будет, если наши неприятели охотно будут сдаваться в плен. Возвращаясь из Коллегии, встретил государя, прогуливающегося пешком. При взгляде на его прекрасное, кроткое и спокойное лицо много дум возникает в голове, много чувствований возрождается в сердце! Если всякому из нас так сладостно быть любиму и одним человеком, то что должен ощущать он, которого обожают миллионы людей?

Я думаю, что никому из венценосцев не могут быть так приличны стихи Расина, как ему, доброму и мудрому нашему государю: Нет народа, которому было бы страшно мое имя; и небо не слышит, чтобы проливая слезы, люди называли меня; сумрачная ненависть не бежит от меня; я вижу, когда иду, как сердца всех летят ко мне! Ей-богу, кого только не встретишь из порядочных людей, будь он русский, француз, немец, чухонец какой-нибудь, наверно услышишь искренние ему благословения.

У Гаврила Романовича обедали О. Осип Петрович, кажется, добрый и приветливый человек, любит литературу и говорит обо всем очень рассудительно; он также старый знакомец И. Дмитриева, расспрашивал меня о его житье-бытье и, между прочим, чрезвычайно интересовался университетом; хвалил покойного Харитона Андреевича, называя его настоящим русским ученым, и радовался, что Страхов занял его место, присовокупив, что лучшего преемника Чеботареву найти невозможно и что Михаиле Никитич весьма его уважает.

Театральная вольность, а к тому же стихи прекрасные: Державин замолчал, а Дмитревский, как бы опомнившись, что не прямо отвечал на вопрос, продолжал: Впрочем, надобно благодарить Бога, что есть у нас авторы, посвящающие свои дарования театру безвозмездно, и таких людей, особенно с талантом Владислава Александровича, приохочивать и превозносить надобно; а то, неравно, Бог с ним, обидится и перестанет писать.

Нет, уж лучше предоставим всякую критику времени: Яковлева он очень хвалит, однако ж всегда не без прибавления обыкновенного своего: Гости непременно желали, чтоб ока заставила Гаррика что-нибудь продекламировать, но тот отказывался под разными предлогами; наконец Клерон, истощив все средства к понуждению Гаррика удовлетворить желание ее общества, вдруг встала с своего места и, пригласив любимца своего, молодого Ларива, отвечать ей, продекламировала вместе с ним несколько лучших сцен из.

Все гости пришли в восторг, а Гаррик, подумав немного, сказал, что он понимает, почему великая актриса нарушила обыкновенное свое правило не декламировать ни пред кем вне театральной сцены, и потому признает себя обязанным ответствовать ей такою же учтивостью. Несмотря на то, что многие из присутствовавших не знали по-английски, он навел на них ужас одною своею мимикою. Гаррик с своей стороны не захотел остаться у ней в долгу и тотчас же начал декламировать известный монолог Гамлета: Таким образом, оба великих артиста друг перед другом взапуски декламировали лучшие сцены из своих ролей: Правда, все общество составлено было из восторженных любителей театра, каких теперь мы более не встречаем, но между тем надобно отдать справедливость и увлекательности таланта прежних превосходных актеров.

Под конец ужина мамзель Клерон пожелала, чтоб я продекламировал что-нибудь из русской трагедии, но я решительно отказался, потому что чувствовал свое бессилие, и только по неотступной ее просьбе дать ей некоторое понятие о звуках и гармонии русского языка прочитал куплеты Сумарокова: Она слушала с большим вниманием и, когда я кончил, пресе-рьезно сказала: Сегодняшний вечер я провел у Яковлева.

Он сидел задумчиво на диване и читал какую-то книгу; на столике лежало несколько других книг и стоял недопитый стакан пунша. При входе моем он несколько привстал и указал мне место возле себя, примолвив довольно сухо: Я сел и ожидал от него какого-нибудь вопроса, чтоб начать разговор, но он молчал, вероятно ожидая от меня первого слова. Наконец, подумав, что я пришел к нему не в молчанку же играть, я решился прекратить это смешное безмолвие.

Яковлев посмотрел на меня и вдруг спросил: Яковлев опять очень выразительно посмотрел на меня. Не хотите ли пуншу? Яковлев как будто оживился и громко закричал: Да вы какой любите: Не хочу говорить вам комплиментов: Яковлев глубоко вздохнул и залпом осушил свой стакан пуншу. Тут я очутился в своей сфере и, грешный человек, не упустил воспользоваться случаем пустить пыль в глаза удивленному Яковлеву, который, вероятно, думал, что он один только знает Библию.

Я прочитал ему наизусть песнь Моисея, лучшие места из "Пророков", из "Притчей", из "Пре-. И вот Яковлев, закричав опять: Я долго не мог прийти в себя и только опомнился, когда Яковлев кончил уже всю оду. Мы расстались искренними друзьями, дав друг другу слово видеться сколь возможно чаще. На прощанье Яковлев сказал мне: Слушать стихи его буду, но пуншу пить не стану: Бал у Воеводских был пренарядный; между танцующими я видел много пригожих женщин и ловких кавалеров, но пригожее хозяйки и ловчее бывшего соученика моего в пансионе Ронки Петра Валуева никого не заметил.

В числе гостей находилось много очень известных людей, и между прочим, граф П. Завадовский, общий опекун, как его называли, Ф. Алексеев, толстый и угрюмый; Н. Беклешов, брат бывшего московского градоначальника, небольшого роста старичок с круглым добродушным лицом и веселою физиономиею; граф Ильинский, мнение которого, данное в Сенате, так сделалось народным; А.

Саблуков, оракул Воспитательного дома, и А. Макаров, член нового комитета для рассмотрения дел о нарушении общественного спокойствия. Эти матадоры играли в карты. Милая хозяйка приглашала меня танцевать и даже указывала мне дам, которых бы я ангажировать мог, но я решительно отказался, не желая срамить себя и несчастную даму, которая бы имела неосторожность взять меня в свои кавалеры. На отказ мой бесподобная Катерина Петровна шутя спросила меня: С отчаяния подсел я к А.

Ада-дуровой и проболтал с нею до самого ужина. Она пеняла мне, что вовсе почти у них не бываю, да что же делать? Всюду поспеть невозможно, а если иногда и поспеешь, то зачем? От лишнего рассеяния черствеет и ржавеет душа. Вестмана с нами есть много сходства с обращением Антонского с своими пансионерами.

По-видимому, он также не обращает большого внимания на поведение своих подчиненных, так же ласков и снисходителен, никогда никому не делает выговоров, а умеет держать себя так, что все его уважают и даже боятся. Он, решительно можно сказать, умный и добрый человек старого покроя. Сегодня, проходя из Секретной экспедиции, он встретил меня в беседе с летним сторожем Ворониным и удивился, о чем я могу разговаривать со сторожем.

Я сказал ему, что Воронин преинтересное существо и был очевидцем таких происшествий, которые мы знаем только по преданиям, и то не всегда верным. Он улыбнулся и спросил меня, отчего я не хожу в наш архив к П. ГДивову, у которого бы я нашел много любопытной старины и, между прочим, имел бы случай изучить наши трактаты с иностранными державами, что необходимо нужно для человека, посвящающего себя дипломатике.

У меня давно вертелось в голове ходить от нечего делать в архив к Дивову, но боялся потревожить его, потому что нет ничего несноснее для человека, занятого делами, как посещения людей праздных, но И. Дивов умный, образованный и обходительный человек, и я, право, не знаю, почему я так его пугался, разве оттого, что он такой же начальник архива, как и Н. Бантыш-Каменский, который, Бог весть почему, прослыл медведем, между тем как, несмотря на его угрюмость — последствие невероятного трудолюбия и сидячей уединенной жизни, он один из добрейших людей в свете.

Но Дивов даже и не угрюм, а имеет все приемы настоящего дипломата и большой охотник поговорить. Он рад был моему приходу и предложил мне сообщить все, что в его распоряжении находится, кроме некоторых заповедных бумаг, которые без особого предписания никому не сообщаются. Зачем он мне сказал о том? От этих слов я вдруг потерял всю охоту рыться в других бумагах. Впрочем, я считаю и то уже настоящим кладом, что мои утра проходить будут не в одних толках о Троянской войне, недостатке дичи по берегам Финского залива и завидном искусстве делать конверты без пособия ножниц.

Дивов, как сказал я, любит поговорить, но он не без сведений, и разговор его всегда на уровне последних событий, да сверх того иногда в нем проскакивают довольно счастливые мысли; например, разговаривая с статским советником Званцовым, который жаловался на молчание одного из лучших друзей своих, находящегося при посольстве в Неаполе, Дивов сказал, что на таких людей, каков приятель Званцова, сетовать не должно, потому что свойство их — привязываться только к тем предметам, которые у них перед глазами.

Говоря о некоторых молодых людях богатых фамилий, состоящих на службе в Коллегии, не занимающихся делом и ничего не знающих, а между тем почитающих себя великими мудрецами, он сказал, что недостатки их происходят оттого, что им все льстили с детства: Помнится, в одном московском журнале напечатана была года три назад, в пример высокопарной галиматьи, шуточная ода Пегасу, начинавшаяся так: Сафиро-храбро-мудро-ногий Лазурно-бурый конь Пегас, —.

На днях появилась другая ода, уже не шуточная, а серьезная и пре-серьезная, и не Пегасу, а смелому его наезднику, В. Озерову; эту оду, состряпанную каким-то рифмоплетом и на-.

О муз прелестно-вечно-юных Наперсник и усердный жрец! Твои громозвучащи струны Суть упоенье для сердец; Когда рука твоя прияла Свой остро-пламенный резец, Она Эдипа начертала, Ты ныне Дмитрия творец. Окончание вполне соответствует началу. Вот покамест единственный поэтический венок нашему Еврипиду. Я слышал от французского актера Флорио, что французский театр в Москве не новость и что лет пятнадцать назад приезжала в Москву из Швеции французская труппа под дирекциею родственника его, Воланжа, отличного актера.

К сожалению, эта труппа пробыла недолго, потому что выручка за представления не покрывала расходов. Флорио сказывал, что, кроме Воланжа, некоторые сюжеты, как то: Карон и мадам Дюплесси — были артисты весьма талантливые. Видно, на все мода! Говорят, что генерал Беннигсен после победы над французами при Пултуске теперь покамест играет с ними в шахматы, то есть они только маневрируют, в ожидании благоприятного случая напасть друг на друга.

В некоторых стычках Беннигсен имел преимущество и однажды разбил Бернадотта. Утверждают, однако ж, что скоро должно ждать решительных вестей из армии. Между тем вся Русь подымается или, вернее сказать, поднялась: Она так понравилась мне, что я тотчас же отнес ее к математику-музыканту П. Рахманову, который не имел о ней никакого понятия. Он был в восторге и немедленно поскакал в книжные. Давеча наша гамбургская газета, Викулин, восхищающийся всем, что только пахнет Англиею и англичанами, рассказывал, что он читал какую-то статистическую книгу, в которой подробно описаны все пути сообщения в Англии, и, в пример необыкновенного ума и предприимчивости англичан, приводил устройство двух каналов в Саутгамптоне, большого и маленького, называемого Реб-рич, одного возле другого, так что по одному плавают большие суда, а по другому маленькие.

Мы померли со смеху. Эйнбродт сказывал, что старейший из лейб-медиков, доктор Рожерсон, бывший любимый лейб-медик великой Екатерины, находит, что кислая капуста, соленые огурцы и квас в гигиеническом отношении чрезвычайно полезны для нашего петербургского простонародья и предохраняют его от разных болезней, которые бы в нем развиться могли от влияния климата и неумеренного во всех случаях образа жизни.

Рожерсон употребляет сам охотно кислую капусту в сыром виде и предписывает ее своим пациентам от припадков желчи; но зато кислую капусту вареную или поджаренную в масле он находит чрезвычайно обременительною для желудка и так приготовленную не советует употреблять в пищу.

Доктор Рожерсон, высокий, худощавый, серьезный старик, имеет много опытности и, сверх медицинских познаний, пользуется славою ученого человека. Говорят, что он не очень любит Франка, которого считает за представителя ненавистных ему немецких теорий в медицине.

Вечера моего хозяина по четвергам, право, очень веселы, и доктор Торсберг мастер угощать своих знакомых и сам себя угощает без церемоний. Удивляется, что я плачу ему за квартиру вперед, и сегодня превозносил меня Эллизену и Альбини за то, что я живу. Это все равно, что уважать человека за то, что он не ворует из кармана платков. Сколько я в короткое время пребывания моего в Петербурге заметить мог, репутацию молодых людей делают, во-первых, хозяева домов, а после них дворники и сидельцы в мелочных лавочках.

Стоит только обратиться к ним, чтоб узнать в подробности историю житья-бытья всякого жильца, например какого он поведения, есть ли у него деньги и откуда их получает, ходят ли к нему кредиторы, или сам он ходит по должникам своим, — словом, они расскажут вам все от аза до ижицы. Меня уверяли, что не одна свадьба устроилась и не одна расстроилась по милости этих фабрикантов репутаций. Литературные вечера назначены по субботам поочередно у Гаврила Романовича, А.

Хвостова; они начнутся в субботу 2 февраля у Шишкова, которому принадлежит честь первой о них мысли; вероятно, после кто-нибудь из известных особ захочет также войти в очередь с нашими меценатами, но покамест их только четверо. Все литераторы без изъятия, представленные хозяину дома кем-либо из его знакомых, имеют право на них присутствовать и читать свои сочинения, но молодые люди, более или менее оказавшие успехи в словесности или подающие о себе надежды, будут даже приглашаемы, потому что учреждение этих вечеров имеет главным предметом приведение в известность их произведений.

Слышно, что скоро на русской сцене появится новая актриса, которая никогда себя не готовила для сцены. Это дочь балетмейстера Валберха, прекрасная собою и очень образованная девушка.

Павел Михайлович Арсеньев, ежедневный гость у А. Кажется, деятельность театральных сочинителей увеличивается; обещают еще три новые комедии известных писателей — князя Шаховского, Крылова и П.

Мне очень хотелось представиться Александру Львовичу Нарышкину, и Лабат, старинный его знакомец и кредитор, дал мне рекомендательное к нему письмо. Я был у него сегодня утром, но добрался до него не без труда: Я отвечал, что письмо от Якова Петровича Лабата, который поручил мне отдать его Александру Львовичу непременно сегодня, и что если ему теперь нет времени, так я подожду вместе с другими.

Толковали о вчерашнем спектакле и об игре Рыкалова. Да он и не постоянный член труппы, а покамест на жалованье; он даже не дублер ваш, а третий. Могу вас честью удостоверить, что для роли вашего цирюльника другого актера, подобного Дазенкуру, не родилось еще во Франции.

Теперь решайте сами, кто из нас играть должен: Бомарше передал роль цирюльника Дазенкуру и не имел повода в том раскаиваться: Спустя несколько времени стареющийся Превиль все лучшие роли свои разделил между ним и Дюгазоном, оставив себе только небольшие, считавшиеся ничтожными роли, которые, как, например, роль Бридоазона, отделывал он с неизвестным до него искусством.

Гаврила Романович удивлялся, что я с первого дня праздника у него не был. В Коллегии сказывали, что какой-то неважный чиновник, Коженков, в припадке бешеной ревности зарезал жену. Опамятовавшись, он бросился в полицию и сам объявил о своем преступлении, прося поступить с ним по законам и не извиняя себя никакими обстоятельствами.

Говорят, что этот новый Отелло отчаянием своим возбуждает невольное сострадание, тем более что жена его, по сделанному исследованию и показанию соседей, вовсе не похожа на Дездемону. Заходил к Гнедичу пригласить его завтра на скромную трапезу: Пригласил бы и Яковлева, если б он не играл. Во всяком случае, несмотря на мое одиночество, найдутся люди разломить пирог над головою именинника. Отпраздную тезоименитство свое по преданию семейному: А между тем в обществах заметно какое-то беспокойство: По милости немцев армия наша нуждается в продовольствии, и англичане отказали не только в обещанном количестве войск, но даже и в условленных для наших союзников денежных субсидиях.

Говорят, что шведский король так огорчился этою недобросовестностью, что не хочет посылать десанта и входит в переговоры с Бонапарте. Мне очень хотелось узнать, нет ли здесь церкви или хотя придела во имя св.

Стефана, чтоб отслушать обедню и отслужить святому просветителю Перми молебен, но, к сожалению, по всем справкам, ни церкви, ни придела во имя его не оказалось; я слушал обедню в Казанском. Недаром вчера в Коллегии добрый контролер наш Федор Данилович, который признается за лучшего статистика по части церквей, монастырей и всего принадлежащего к духовному ведомству, советовал не терять времени в пустых расспросах, сказав решительно: Попируем во славу и воспоминание Московского университета, а там и в театр.

Гаврила Романович, которому вчера я неосторожно намекнул о своих именинах, присылал поздравить. Боюсь, чтоб он не подумал, что я напросился на это поздравление. Недельки три назад вспомнили бы меня и другие-прочие! Нет сомнения, что афоризм выражен прекрасно. Но я, виноват, не очень его понимаю: Все это относительно и трудно для определения. По-моему, вчерашняя трапеза моя была очень умеренна: Как бы то ни было, только гости мои были очень довольны, не исключая и старого эмигранта, который уверял, что наелся на неделю.

Время провели в разговорах и рассказах. Вот поди толкуй с ним! В качестве хозяина я не хотел возражать Гнедичу, но Хмельницкий вступился за комедию и очень забавно доказывал, что смеяться гораздо приятнее, чем зевать. Граф Монфокон вслушивался и, верный преданиям французского театра, вступился за костюм Магомета, присвоенный ему первоначальным исполните-.

Мы померли со смеху. В театр отправились мы вместе с Кобяковым и чуть-чуть не опоздали к началу. Я очень удивился, когда по поднятии занавеса вместо палат Зопировых увидел на сцене морской берег, множество народа в древнеирландских костюмах, Самойлова с арфою в руках и Семенову на каком-то возвышении, окруженную толпою молодых подруг. Но я, собственно, интересовался не самою трагедиею, а игравшими в ней Шушериным, Яковлевым и Семеновою. Они все трое играли хорошо; но из них Шушерин лучше всех, потому что в занимаемой им роли есть страсть, жажда мщения, которою он мог воспользоваться, чтоб дать роли своей надлежащую физиономию; между тем как из ролей Фингала и Моины, персонажей страдательных и бесцветных в самой взаимной любви своей, едва ли что можно было сделать другое, кроме того, что сделали Яковлев и Семенова, то есть прекрасно читали прекрасные идиллические стихи и обворожили зрите-.

В самом деле, Яковлев в роли Фингала может служить великолепным образцом художнику для картины: Что ж касается до искусства его в роли Фингала, то, мне кажется, оно заключалось в одном отсутствии всякого искусства: В продолжение всей пьесы я заметил одну только сцену, в которой Яковлев был истинно превосходен, потому что, видно, нашел ее достойною того, чтоб над нею потрудиться.

Это сцена спора, когда Фингал упрекает Старна в недобросовестности: Царь, изменяешь ли ты слову своему: Коль нам не верить, царь, то верить ли кому? Это полустишие сказано было Яковлевым с такою энергией, что у меня кровь прихлынула к сердцу. За это полустишие, которым он увлек всю публику и от которого застонал весь театр, можно было простить гениальному актеру все его своенравие в исполнении прочих частей роли Фингала.

Семенова — красавица, Семенова — драгоценная жемчужина нашего театра, Семенова имеет все, чтоб сделаться одною из величайших актрис своего времени; но исполнит ли она свое предназначение?

Сохранит ли она ту постоянную любовь к искусству, которая заставляет избранных пренебрегать выгодами спокойной и роскошной жизни, чтоб предаться неутомимым трудам для приобретения нужных познаний? Не слишком ли рано нарядилась она в бархатные капоты, облеклась в турецкие шали и украсилась разными дорогими погремушками?

Семенова прекрасно сыграла Монну, бесподобно играла Антигону и Ксению, но этих ролей недостаточно, чтоб положительно судить о решительной будущности ее таланта.

Эти роли могла играть она по внушению других: Милая Семенова, вы, бесспорно, красавица, бесспорно, драгоценная жемчужина нашего театра, и вами не без причины так восхищается вся публика; но скажите, отчего я, профан, не плачу, смотря на игру вашу, как обыкновенно плачу я по милости товарища вашего, Яковлева?.. Хвостова не дается, как клад, и отложен опять до будущей субботы, по внезапному нездоровью хозяина. Сегодня у графа А. Салтыкова по какому-то случаю танцевальная вечеринка.

Из Коллегии ездил с запоздалыми визитами: Анна Ивановна пополнела, а Катерина Петровна, мне кажется, еще более похорошела. У первой застал обер-гофмейстера Тарсукова, свояка известной Марьи Савичны Перекусихиной, первой и любимой камер-фрау императрицы Екатерины II. Он очень богат, и это состояние наследовала жена его после смерти сестры. Говорят, что ей досталось одних только брильянтов и жемчугов на полмильона.

Анна Ивановна тоскует о друге своем, Протасове, который находится в походе вместе с полком конной гвардии. Воеводская же рассказывала, что она не чувствует ног под собою: Я советовал ей беречь себя и красоту свою, которая от неумеренных танцев и особенно от ночей, проведенных без сна, пострадать может.

Годом прежде, годом после, а все же надобно будет подурнеть и состариться: Это в своем роде также логика. Я спрашивал, справилась ли с кавалерами? Ну, и это дело, подумал я. После этой выходки для меня все стало ясно как день, и я вышел от красавицы с новыми познаниями в фактологии женщин.

Забыв, что мой гасконец католического исповедания и что он не может быть сегодня именинником, я пришел. Старик очень обрадовался вниманию моему, а также, думаю, и варенью и тотчас спрятал его в свой кабинетный шкап, объявив дочерям и внучке, что им не удастся отведать из него ни ягодки; а барышни напустились на меня, зачем я не отдал этого варенья им, потому что старик в один день все съест и после оттого занеможет: Лабаты танцевали также третьего дня у графини Салтыковой и рассказывали о подвигах Катерины Петровны.

Я объявил, что вчера провел у нее больше часу, и пересказал им весь наш разговор. Я оставил их в этих мыслях и не договорил того, что я думаю. Завтра гулянье в Екатерингофе. Мне очень хочется сравнить его с нашим московским гуляньем 1 мая в Сокольниках. Говорят, что нынешний год оно будет бедно как щегольскими экипажами, так и кавалькадами, потому что гвардия в отсутствии, и что смотреть нечего.

Екатерингофское гулянье в сравнении с сокольницким то же, что здешняя толкотня в Лазареву субботу по линии Гостиного двора в сравнении с гуляньем на Красной площади в Москве: Нарядных экипажей и охотничьих упряжек нет, а о богатых барских палатках, которые бы служили сборным местом для лучшего общества, как это бывает в Сокольниках, — нет и помину.

Вместо трех-четырех таборов удалых цыган, вместо нескольких отличных хоров русских песенников и роговой музыки, расставленных там и сям по сокольничей роще на полянках, ближайших к дороге, по которой движутся ряды экипажей, в Екатерингофе красуются одни питей-. Пробираясь лесом все дале и дале, мы, наконец, пришли к деревушке, состоящей из ряда небольших однофа-садных домишек в три окошка на улицу.

Эта деревушка называется Екатерингофскою слободкою и, кажется, есть предел гулянья, потому что вереница экипажей от нее поворачивала в обратный путь. Все окна в домишках были отворены настежь, и проходящие могли видеть все, что происходило в комнатах; а происходило в них то, что большею частью происходит у хозяев, угощающих приятелей, наехавших к ним по случаю гулянья, то есть попойка.

И вдруг, оборотясь ко мне, Левонтий Герасимыч закричал: Покорнейше прошу сделать мне честь пожаловать на стакан пуншу: Видя, что народ собирается около нас, и опасаясь скандалу, я решился идти на выручку Кобякова, у которого такие приятные и бесцеремонные знакомцы, и сказал, что зайду с удовольствием.

Услышав это, Левонтий Герасимыч ослабил железную свою лапу и освободил моего карапузика. Мы вошли в комнату: В числе их был один барин, довольно плотный, с красным угреватым лицом, в синем, выложенном черными шнурками казакине, шелковом пестром, канареечного цвета жилете и широких пюсовых шарварах, который бренчал на какой-то балалайке особенной конструкции, припевая себе под нос. Все пальцы пухлой руки его изукрашены были кольцами и перстнями разных величин и фасонов.

Между тем долговязый хозяин явился с несколькими стаканами горячего пуншу и прямо к нам: Чем же просить вас? Тут приставив указательный палец ко лбу и как бы спохватившись: И вот услужливый хозяин мой побежал за квасом, но чрез несколько минут возвратился с извинением, что квас весь вышел, но зато есть свежая колодезная вода, которую многие предпочитают невской, и потому он советует мне выпить хоть воды.

Разумеется, я согласился на воду, едва-едва удерживаясь от смеха. А Хрунов, сударь, Хрунов Из числа больших врунов. У Хрунова ни гроша, Зато слава хороша.

У Хрунова нет родни: Между тем начинало смеркаться, и меня подмывало домой. Я напомнил товарищу, что в гостях как ни хорошо, а дома лучше, и звал его в обратный путь; но хозяин, заметив наши сборы, предложил закуску: Но я на этот раз остался глух к приглашению и, несмотря на явное желание Ко-бякова отведать колбасы и глухаря, увел его от оригинального обитателя Екатерингофской слободки.

Дорогою Кобяков рассказал мне, что титулярный советник Леонтий Герасимыч Максютин — его сослуживец и. Недавно женился на мещанке, дочери лавочника, которая принесла ему в приданое тот самый домишко, где он угощал нас, и тысяч пять рублей деньгами. Он из солдатских детей, служил унтер-офицером в Измайловском полку, теперь в отставке; поет, пляшет и составляет необходимую принадлежность вечеринок офицеров Измайловского полка и даже самого шефа этого полка, генерала Малютина.

Я не хотел возражать, потому что о вкусах не спорят. Генерал-лейтенант Малютин и шеф лейб-гусарского полка Андрей Семенович Кологривов были известные гуляки. В тогдашнее время о них говорили: Борис Ильич пригласил меня вчера на взморье поохотиться на уток.

Я согласился единственно из любопытства и от нечего делать, вовсе не считая на потешную охоту и не полагая, по словам самого Бориса Ильича, найти много дичи около берегов Финского залива. Однако ж, на мое счастье, мы охотились довольно удачно: После простого, но сытного обеда у доброго казначея мы сели в коллежский катер, запасшись графинчиком водки, несколькими бутылками квасу и холодною закускою, и отправились из коллежского дома по теченью Невы.

Обогнув Васильевский остров и миновав Вольный и Крестовский острова, гребцы наши поставили парус и не более как в час времени достигли того места на берегу залива, где обыкновенно останавливается Борис Ильич для охоты. По выходе из катера мы прошли сажен двести вдоль по берегу и засели в кустах ожидать приближенья к нам уток, которых множество плавало по заливу, но так далеко, что выстрелы наши долететь до них не могли, и, вероятно, пришлось бы нам долго дожидаться их приближенья, если б, по счастью, другие охотники, разъезжавшие на лодках и елботах по взморью, выстрелами своими не прогнали птиц под самые наши выстрелы.

Я убил двух уток, а Борис Ильич и один из гребцов застрелили по одной. Бывшая с нами легавая собака очень ловко перетаскала их из воды на берег; но тут между нами возникло недоразуменье: Вскоре поднялась еще ватага уток со взморья и пролетела почти над нашими головами; мы дали залп, и еще три птицы повалились к ногам нашим — все они были хорошего сорта. Возвращаясь из нашей засады к катеру, Борис Ильич, к великому своему удовольствию, застрелил пару куличков, а я дрозда, который на беду свою порхал над кустарником.

На обратном пути, заметив, что у одного из заколов на взморье стоял катер и закидывалась тоня, мы подъехали к нему, любопытствуя узнать, начался ли улов лососей, как вдруг с плота послышался голос: Вы как здесь очутились?

Кто там еще с вами? Мы взошли на закол; нам тотчас же поднесли по стакану шампанского и подали в корзине хлеба, сыру и ветчины для закуски. Вечер был тихий и ясный. Все взморье представляло вид огромного, гладкого зеркала. Не умею выразить, как подействовало на меня это очаровательное однообразие необозримой массы вод и эта ничем почти не возмущаемая тишина. В первый раз в жизни удалось мне видеть такую картину Между тем рыбаки вытащили закинутую уже тоню, в которой ничего не нашлось, кроме двух или трех мелких корюшек, и немедля стали завозить невод для меня.

Покамест продолжалась эта завозка, Матвей Григорьевич потчевал опять шампанским, до которого, кажется, был большой охотник, и, наконец, приказал поставить самовар, спросив предварительно: Но вот рыбаки начали выбирать на плот мою тоню и что-то перешептываться между собой.

Я спросил их, о чем говорят они. Лососкам лову большого нет: Все захохотали, но я вовсе не тужил: Последняя закинутая тоня была на мое счастье, но в пользу Матвея Григорьевича, и на этот раз он не имел причины жаловаться на неудачу: Старые приятели разделили тоню между собою, и после двух-трех стаканов пунша мы отправились по домам, потому что был уже первый час ночи.

Дорогой спросил я Бориса Ильича, кто такой этот Матвей Григорьевич и с кем он был на тоне. Сейчас от Александра Львовича. С ним время проходит незаметно. Застал у него Бан-тыш-Каменского, обыкновенного его спутника в утренних прогулках, и плешивого Константинова, который считается последнею отраслью великого Ломоносова. Александр Львович сетовал, что нынешний год корабли с устрицами опоздали, потому что Нева вскрылась слишком поздно.

Кто ж мог предвидеть, что эта капризница в первом случае поспешит, а в другом опоздает? Некстати было возражать ему, а признаюсь, сердце порывалось на спор, потому что Павел Михайлович хотя и добрый человек, но городит ахинею, как пьяный школьник. Александр Львович сказал мне: Я отвечал, что по службе решительно никакого дела нет, но занимаюсь литературою, а иногда хожу в театр, и если б позволял карман, то ходил бы ежедневно.

Это заметил я с тем намерением, что не вызовется ли он предложить мне даровой вход в театр на порожние места; но его высокопревосходительство догадаться не изволил. Сегодня очередной вечер Хвостова. Удивляюсь, как он опять по какому-нибудь случаю не отказан. Не знаю, какие стихи заставит меня читать Гаврила Романович: Вчерашний литературный вечер А. Хвостова был последним из литературных вечеров, и до осени их более не будет. Гаврила Романович уезжает в свою Званку, на берега Волхова, и хочет на досуге заняться стихотворным описанием сельской своей жизни.

Но кажется, что он только так говорит, а думает иначе и при первом случае не утерпит, чтоб опять не приняться за оду: Я несколько опоздал к чтению и вошел в гостиную, когда оно уже началось. Шишков читал какую-то детскую повесть, одну из многих, приготовленных им к изданию и составляющих продолжение к изданным уже в прошедшем году.

Разумеется, не было конца похвалам повести, а еще более намеренью автора; последнее точно стоит доброго ему спасиба от всех честных людей. Каково бы ни было достоинство повести в литературном отношении, о котором, впрочем, я ничего сказать не могу, потому что слышал ее только вполовину, но, признаюсь, нельзя было без особого уважения смотреть на этого почтенного человека, который с такою любовью посвящает труды свои детям.

За этим князь Шихматов читал свое подражание восьмой сатире Буало. Все удивлялись, что Шихматов вдруг сделался сатириком, потому что этот род поэзии не свойствен его таланту. Однако ж сатира его имеет свои достоинства и по мыслям, и по языку.

Преудивительный человек этот Шихматов! Как я ни вслушивался в рифмы, но не мог заметить ни одного стиха, оканчивающегося глаголом. Особый дар и особая сила слова! Нынче, видно, мода на сатиры: Горчакова, Шаховского, Марина и, наконец, Шихматова. Медведь у него совершенно живой: А как читает этот Крылов! Внятно, просто, без всяких вычур и между тем с необыкновенною выразительностью; всякий стих так и врезывается в память.

После него, право, и читать совестно. Лабзин заметил, что кроме нравственной цели, которую Крылов умел развить с таким искусством в своей комедии, в ней, как в пьесах Мольера, есть величайшее достоинство совершенного отсутствия самого автора и что он умел избежать этого нестерпимого притязанья наших комиков на острословье, которым они желают выказываться сами, тогда как надобно выказать характеры своих персонажей. Надобно, чтоб комедия возбуждала смех положением действующих лиц, а не остротами.

Но вот и другой пример. Наконец заставили читать меня. На диване против меня сидел человек, которого я видел в первый раз, — пожилой генерал с двумя звездами, с живой, умной физиономией и насмешливой улыбкой: Львов устремил на меня выразительный взгляд и заставил сконфузиться: Губернатор Львов спросил меня: Я отвечал, что он родной мне дед и, сверх того, крестный отец. За ужином Сергей Лаврентьевич не истощался в рассказах, и если б у меня память была вдвое лучше, то и тогда бы я не мог запомнить половины того, что говорил этот в самом деле необыкновенно красноречивый и острый старик.

То разъяснял он некоторые события своего времени, загадочные для нас; то рассказывал о таких любопытных происшествиях в армии при фельдмаршалах графе Румянцеве и князе Потемкине, о которых никто и не слыхивал; то забавлял анекдотами о причине возвышения при дворе многих известных людей и о неприязненных отношениях, в которых они бывали между собою, и все это пересыпал он своими замечаниями, чрезвычайно забавными, так что умел расшевелить самих Державина и Шишкова, которые, кажется, от роду своего не смеялись так от чистого сердца.

Между прочим, на вопрос Шишкова, что побудило его отважиться на опасность воздушного путешествия с Гар-нереном, Львов объяснил, что, кроме желания испытать свои нервы, другого побуждения к тому не было.

Я играл в карты, проигрывал все до последнего гроша, не зная, чем завтра существовать буду, и оставался так же покоен, как бы имея мильон за пазухою. Наконец, вздумалось мне влюбиться в одну красавицу полячку, которая, казалось, была от меня без памяти, но в самом деле безбожно обманывала меня для одного венгерского офицера; я узнал об измене со всеми гнусными ее подробностями — и мне стало смешно.

Как же, думал я, дожить до шестидесяти лет и не испытать. Если оно не далось мне на земле, дай поищу его за облаками: Но за пределами нашей атмосферы я не ощутил ничего, кроме тумана и сырости: Чиновник Неведомский, хромой пиита, над которым беспрестанно подтрунивали товарищи, называя его пиитом-Вулканом, получил неожиданно, по протекции И.

Захарова, место с хорошим жалованьем и содержанием. Эта басня, вроде басен графа Хвостова, оканчивается следующим нравоучением: Автор сидел вместе с князем Шаховским и Дмитревским и что-то очень был не в духе. Яковлев не играл, а говорил, а Шушерин даже и не говорил, а бормотал себе под нос. Одна Каратыгина читала свою роль как следует, хотя тихо, но со всеми изменениями голоса.

Георгия играет воспитанник Сосницкий, прекрасный мальчик лет четырнадцати. Эта репетиция только для того, чтоб актеры узнали места свои, равно входы и выходы на сцену и со сцены. По милости Дмитревского я познакомился с князем Шаховским. Он без церемонии приглашал меня к себе, сказав, что всякий вечер бывает дома и что я ежедневно найду у него кого-нибудь из литераторов и, между прочим, Крылова, который живет с ним в одном доме и даже стена об стену. Князь Шаховской толст и неуклюж, однако ж ходит проворно.

Вся фигура его очень оригинальна, но всего оригинальнее нос и маленькие живые глаза, которые он беспрестанно прищуривает; говорит скоро, пришепетывая, и судя по тому, что говорит, надобно полагать, что любит подсмеяться. Не понимаю, как он может со своею фигу-.

Был в немецком театре и насмеялся досыта: Когда они на сцене, забываешься, что сидишь в театре. А как гримируется Линденштейн! Я понимаю, что лысину и седины можно подделать париком, но претвориться в беззубого человека, когда у него ряд здоровых, белых зубов, — этого не понимаю: Оба молоды, оба хороши собою, оба развязны на сцене и объясняются тоном людей самого лучшего общества: Вообще, я очень доволен был моим вечером.

Заходил мой добрый хозяин Торсберг уговаривать меня остаться у него в доме, как будто бы мне самому этого не хотелось и я переезжаю из каприза. С силою обстоятельств не сладишь. Квартира, которую приготовили для меня услужливые Харламовы, вовсе не по моему вкусу: Если б случилась скоро оказия, пришли мне одного из Дураков моих. Если Бог продлит веку, придется отведать всего: И будь что будет. Граф Растопчин даже и в отставке не пропускает ни одного случая, чтоб словом или делом не содействовать славе отечества.

Теперь одаряет всех знакомых своих выгравированным и отпечатанным на счет его портретом прапорщика Емельянова, который в г. Вот что бы Измайлову с его богатством не подражать графу, вместо того чтоб швырять деньги на удовлетворение мелочного губернского тщеславия и безумных прихотей во вкусе времен феодальных! В Английском клубе делаются большие приготовления к принятию князя Багратиона, которого на днях ожидают.

Сказывали, что стихи заказаны П. Не знаю, почему не составили уже полного парнасского триумвирата, присоединив к ним и графа Хвостова? Решено, что обед будет с музыкою, а после обеда будут петь песенники и цыгане попеременно. Не знаю, удастся ли мне попасть на этот праздник, в число избранных пятидесяти человек гостей, но во всяком случае постараюсь.

Та беда, что желающих слишком много, и дело не обойдется без затруднений, а признаюсь, очень хочется поближе увидеть этого витязя, который сделался так дорог сердцу каждого русского.

Вчерашняя пирушка наша не похожа была на прошлогоднюю: Холодный царствовал рассудок, Сухих приличий важный тон, —. Напитки уничтожались, но вино претворилось в воду, и хмель, по выражению Буринского, благословенное чадо беспечности, отказывался споспешествовать общей веселости.

Но, впрочем, говоря о счастье, я пони-. Дело другое в отношении духовном: Улыбышев рассказывал в клубе, что в числе умерших в запрошлом году в Нижегородской губернии 31 с чем-то душ находилось до 25 человек, имевших от до лет, но что такое долголетие довольно обыкновенно в России, и особенно в Сибирском краю, в котором люди замечательны крепостью телосложения и отличаются умеренностью в жизни, но что ему однажды удалось видеть пример такой долговечности, какого, вероятно, никто и нигде не встречал.

Наследовав после отца небольшое имение в Рязанской губернии, он ездил осмотреть его, и так как в нем не было господской усадьбы, то ему и отвели у одного зажиточного крестьянина, по прозвищу Генварев, простую светелку. У самой квартиры встретили его два старика, седые как лунь, но еще довольно бодрые, судя по их летам, и, по обычаю, пали на колени и, кланяясь в землю, просили принять хлеб-соль. Я обомлел и поскорее вошел в избу, в которой жило семейство этих Мафусаилов.

Такой был дюжий да здоровенный, а уж любопытный какой — и, Господи упаси! Чего сам не спрошает, так другим спрошать велит. Вишь, проведал, что нам было наказано отмалчиваться перед ним, так, бывало, через других и норовит о чем-нибудь у нас допытаться Я после справился по ревизской сказке о летах этого старика: Обжегся на молоке, будешь дуть и на воду, говорит пословица.

Поверив рассказам о рыбьем сукне и домашнем. Сегодня приехал генерал-адъютант государя, Уваров, а на днях прибудет и князь Багратион. Ждут также Александра Львовича Нарышкина для окончательного устройства и принятия театра в ведение императорской дирекции. Надобно видеть, в каком восхищении актеры, и особенно те, которые доселе были крепостными. Пора была подумать об участи этих бедных людей.

Директором, говорят, назначен будет Всеволод Андреевич Всеволожский. Нельзя было сделать лучшего выбора: Думают, что это звание введет его в большие издержки, но что ж в том худого, если богатый человек употребит в пользу службы свои избытки? Это похвальнее, чем живиться и крохоборничать от службы, как то делают многие.

Над нашей Катериной Ивановной Яковлевой учреждается опекунство; только не такое нежное опекунство, под каким была она у маменьки и дядюшек до своего совершеннолетия — нет, это опекунство будет тягостное, стеснительное, жестокое, и стражем интересов доброй ветреницы назначается строгий и расчетливый генерал Стру-говщиков. Ее разлучают с магазинами и магазинщи-цами, с мадам Шалме, Дюпаре и прочими отъявленными разбойницами, запрещают забирать в долг на Кузнецком мосту всякое тряпье и подписывать счеты разных усердных услужников, не взглянув на итог.

А между тем имя и звание искателя приключений, увозившего ее, сделалось известным: Хилков, не только не знакомый с Катериною Ивановною, но и никогда ее не видавший, однажды,.

Суровщиковой, услышал, что приехала какая-то дама и в другой комнате громко разговаривает и поминутно хохочет, вдруг, положив карты на стол, сказал: И в самом деле, у ней зубы что твои перлы, и рыжий князь Волконский уверяет, что он дал бы за каждый по мужику.

Говорят, что эта перлозубая ветреница чуть ли не выходит замуж за какого-то Шереметева. Не знаю, кто мог надоумить сиятельную издательницу просить у меня совета насчет эпиграфа к будущему ее журналу, только она выбрала советника невпопад.

Я сказал ей, что к такому журналу, который называется Амур и будет издаваться дамою, приискать эпиграф очень нелегко и что, по мнению моему, для полного успеха в столь важном деле ей следует обратиться за советом к князю Шаликову как лучшему специалисту в столице по части эпиграфов, мадригалов и Всего, что касается до амурной литературы.

Княжна осталась очень довольна моим указанием на князя Шаликова и хотела непременно посоветоваться с ним при первой встрече — на Пресненских прудах! Видно, таланты наследственны в этой фамилии. Мне случилось прочитать ее и— и грешный человек! Вот роман, так роман, которым снабдил меня добрый Платон Петрович Бекетов.

Во-первых, одно имя героя уже приводит в трепет: Дон Коррадо де Геррера! Все законы света нарушены, узы природы прерваны, древняя вражда из ада возникла! Так мороз и подирает по коже! И однако ж этот роман — сочинение очень доброго, миролюбивого и умного человека, бывшего нашего студента — Гнедича. Чеботарев очень уважал его, и когда, во избежание припадков подагры или хираргры, должен был, по предписанию врачей, решаться на сильный моцион, то одного только Гнедича приглашал с собою играть в бабки.

Не угодно ли взглянуть? Трагедия напечатана у старого знакомца нашего Гари в г. А Бородулин тут как тут: Все грешники лишатся ада, Кроме читателей Коррада. Натянул, злодей, крепко натянул, да как быть? Подчас обмолвишься и вместо умной глупости скажешь глупость и пошлую. А для чего вся эта театральная эрудиция, если не для извинения безрассудного литературного предприятия?

Бывший тамбовский губернатор Александр Борисович Палицын, с сыном которого я учился в пансионе Ронка, затащил меня к себе, по старому знакомству с тамбовскими моими родными. Кажется, этот экс-губернатор с большею пользою употребляет свое время, чем экс-губернатор добрейший Маркловский, составитель новой собачьей породы. У Палицына встретился я с Алексеем Дурновым, родным племянником земляка твоего Александра Воейкова, который задает такие славные литературные вечера и попойки Мерзлякову, Жуковскому, Измайлову, Мартынову, Сумарокову, Каченовскому и многим другим у себя в доме, на Девичьем поле.

Дурнов, отлично играющий на скрипке и флейте и вообще величайший охотник до музыки, с энтузиазмом рассказывал об изобретении каким-то парижским часовщиком Лораном необыкновенной флейты из хрусталя, издающей такие очаровательные звуки, что, слушая их, какие бы кто крепкие нервы ни имел, а непременно разразится рыданьем. Но это изобретение ничто в сравнении с тем, о котором рассказывала возвратившаяся из чужих краев известная здешняя богачка Шепелева.

В бытность ее в Париже выдумали и ввели в большую моду какие-то прозрачные рубашки, о которых путешественница отзывалась с восторгом таким образом: Утром заезжал к саратовскому откупщику Устинову, который иногда снабжает меня, по переводу отца, деньжонками, — почивает!

Заезжал к нему во втором часу — почивает! Заезжал вечером — и ответ тот же, только во множественном числе: На что же тут ученье, если надобно к разбогатевшему целовальнику ездить три раза в день из собственных своих ста пятидесяти рублей, а он все почивать будет? Рассказывали об одном помещике Долгове, большом ревнивце, которому, по его мнению, изменила молодая жена. Сутки двои или трои разъезжал он по родным и знакомым своим рассказывать постигшее его бедствие и объяснять все подробности измены и случай, по которому он будто бы узнал о ней.

Никакие увещания и представления этих родных и знакомых и все их доводы к извинению поступка жены — как, например, что он мог ошибиться, что не надобно принимать так горячо к сердцу маленького кокетства молодой женщины и проч.

Если не случалось, так вот прочитай, что он, величайший из всех мудрецов прошедших, настоящих и будущих, глаголет в главе 30, стихи 18— Таков путь жены блудницы: Следовательно, уж если великий Соломон почитает невозможным уразуметь подлинность содеянной неверно-.

Вот что значит настоящее красноречие и кстати приведенный пример из древних писателей! Муж подумал, утешился и теперь опять разъезжает по знакомым, но только для того, чтоб каяться пред ними в слишком поспешном и напрасном обвинении жены своей.

Вчера изъездил пол-Москвы с поздравлениями именинниц и насилу сегодня отдохнул. Будь это не по обязанности, изъездил бы всю Москву и, конечно бы, вовсе не устал. Кончил день у Авдотьи Петровны Ка-рамышевой, в надежде встретить Петра Степановича Молчанова, которого хозяйка завербовала к себе в племянники, но вместо этого любезного человека встретил братца ее, известного кащея Василья Петровича Нестерова, и несколько других вовсе невзрачных рож, которые только и толковали что о доходах да о количестве принадлежащих им душ вероятно, подлинно осужденных на адские муки.

Тетушка очень сетовала на племянничка: Нечего сказать, превеселый вечер! Да и поделом, не умничай, и если тебе хорошо, то не ищи лучшего. Отвечерял бы на Поварской, у Небольсиной, так нет; мы, видишь ты, прозираем в будущее! Получил письмо из Петербурга: Зять Лабата, лейб-хирург Иван Петрович Эйнбродт, просил министра Будберга, который дал приказание не медлить определением. Альбини же пишут, что они в конце апреля будут в Москве и надеются, что я провожу их в Липецк, а за то, по окончании сезона вод, они проводят меня в Петербург.

Schwester Dorchen от себя прибавляет, что по принятым мерам я, несмотря на определение в службу, могу до осени пожить на свободе, под. Кажется, все улаживается по желанию, как нельзя лучше. Благодаря покровителям моим я попал в число гостей на завтрашний обед в Английском клубе; следовательно, увижу героя Багратиона лицом к лицу, а праздник должен быть на славу; у садовников Лебедева и Соколова подряжено одних цветов для уборки лестницы и померанцевых деревьев для украшения стола на двести рублей.

Конечно, князь Багратион не только сказать, но и подумать этого не может. Прием торжественный, радушие необыкновенное, энтузиазм неподдельный, а угощение подлинно на славу — вот что вчера встретил желанный гость в Английском клубе. Стол накрыт был кувертов на , то есть на все число наличных членов клуба и 50 человек гостей, убранство великолепное, о провизии нечего и говорить: Ровно в два часа пополудни, обыкновенное время обедов в клубе, приехали князь Багратион, градоначальник и генерал-адъютант Уваров и вместе вошли в большую гостиную.

Члены клуба, жадничая видеть ближе героя, так столпились вокруг его и в дверях, что старшины, предшествовавшие ему и градоначальнику по обязанности, в качестве хозяев, насилу могли проложить им дорогу. Князь Багратион имеет физиономию чисто грузинскую: Лишь только отворили двери в столовую, оркестр заиграл тот же вечный польский, которым всегда начинаются танцы в Благородном собрании: Мне досталось три экземпляра этого высокопарного произведения Николева, в котором, разумеется, не обошлось без Тита, Цезаря, Алкида и прочих нехристей.

За обедом князь сидел между двумя Александрами: Нарышкиным, а против них двое старшин, для угощения. За Нарышкиным особенно ухаживали князья Цицианов и Грузинский и В. Всеволожский, потчевая его то тем, то другим, и надобно отдать ему справедливость, что он не обижал их отказом. С Уваровым не расставался красавец генерал князь Андрей Иванович Горчаков, племянник Суворова, командующий здесь каким-то полком чуть ли не нашенбургским.

С третьего блюда начались тосты, и когда дежурный старшина, бригадир граф Толстой, встав, провозгласил: Тщетны россам все препоны: Храбрость есть побед залог. Есть у нас Багратионы: Будут все враги у ног! В продолжение пения этих камплетцов, как называл их умный циник З.

Посников вместо куплетцев , сочинитель поминутно выскакивал из-за стола, подбегал то к градоначальнику, то к князю Багратиону и к другим почетным лицам и оделял всех, кто только попадался под руку, экземплярами своей кантаты.

Простодушный старик Бабе-нов, которому достался также экземпляр этой кантаты, прочитывая ее несколько раз, никак не мог вразумиться, кому именно принадлежат эти ноги, у которых будут враги, упоминаемые в последнем куплете, и адресовался ко многим с просьбою разрешить его недоумение.

Конечно, автор мог бы сказать это яснее: Вот что называется пересыпать из пустого в порожнее! Между тем тосты продолжались: Нарышкина и генерал-адъютанта Уварова, потом некоторых почетных москвичей: Эти тосты были причиною, что многие нечувствительно понаклюкались.

По окончании обеда гости перешли в гостиную, и там старшины объявили князю Багратиону, что он единогласно и без баллотировки избран членом клуба в воспоминание того дня, в который он осчастливил клуб своим посещением.

Этой церемонии я не видал, потому что в гостиную попасть не мог — и не без причины. Многие утверждали, что генерал Уваров прислан от государя с секретным поручением: Государь, вероятно, знает и без того, что мнение Москвы состоит единственно в том, чтоб не иметь никакого мнения, а делать только угодное государю, в полной к нему доверенности.

Нейком написал прелестную музыку на две небольшие комические интермедии сочинения Гунниуса: Какой разнообразный и вместе какой трудолюбивый талант этот Нейком! Не проходит недели, чтобы он не попотчевал публику чем-нибудь новым; то сочинит сонату, то симфонию, то квартет, и вот, для разнообразия, написал в одно почти время две интермедии! Теперь оканчивает хоры для элегическо-драматического представления, которое будет дано в воспоминание усопшего Штейнсберга. Это элегически-драматическое представление сочинил Гейдеке.

Начало не слишком поэтическое: Auch hieher jagt das ruhelose Herz Verfolgend unbesiegbar mit herbem Schmerz. Сюда тоже стремится беспокойное сердце, Непрерывно преследуемое жестоким страданием. Но дело не в стихах, а в музыке. Я слышал некоторые хоры — прелесть!